ДРАГОЦЕННОЕ ПИСЬМО

Мой отец Николай Павлович Шершнев родился в 1904 г. в семье крестьянина. В семье росло пятеро детей: три дочери и два сына. Отец был третьим ребенком. Родители умерли рано, и дети остались сиротами. Нелегкая доля выпала им.

Отец трудился работником у богатых людей. У него было всего два класса образования, но он был очень смышленым. Позднее вступил в РКП (б) и состоял в партии большевиков 50 лет. В 1923 г. женился. Жена Анна Николаевна тоже была сиротой.

В нашей семье было трое детей: две дочери и сын. Я была вторым ребенком. Жили мы в п. Арти, по ул. Козлова.

Отец работал председателем колхоза «Красный партизан». Мама пекла хлеб для колхозников, которые трудились в поле. На Симинчинской горе был полевой стан. Там стоял дом, в котором были устроены нары. На них лежала солома, на ней спали колхозники.

Вокруг стен были прибиты вешала, на которых люди сушили одежду. В холода топили печку-«голландку», чтобы одежда быстрее высохла. Люди жили здесь по три-четыре дня, не уходя домой, так как работы было очень много: пахали, боронили, сеяли, убирали хлеб.

В 1936 году урожай хлеба был богатый. Колхозники убрали его вовремя, и отцу дали значок Сталина и денежную премию. А в придачу дом по ул. Фрунзе, 5 (хозяева были раскулачены – здесь жил священник). Во всем доме были иконы. От пола до потолка стоял образ Иисуса Христа, по стенам образа всех святых. Отец был партийный, и он сжег все иконы.

В 1937 году урожай был еще лучше. Колос склонялся до земли. Убирая пшеницу, комбайны работали день и ночь. Погода стояла гадкая – такая же, как нынешней осенью. Рано выпал снег, затем пошел дождь со снегом. Пшеницу прибило к земле и приморозило. Комбайны не могли ее взять. Отец бросил клич: «Все на уборку хлеба вручную».

Но много ли хлеба могли сжать люди серпами за один день! Наутро выпал снег, и вся пшеница ушла под снег. Работница райкома написала на отца докладную, а именно, что он враг народа. Сейчас бы сослались на погодные условия, а тогда приклеили ярлык «враг».

В наш дом пришли милиционеры и спросили: «Николай Павлович Шершнев здесь живет?» - «Да!» - «Одевайтесь, Вы арестованы». - «За что?» - «Одевайтесь без разговоров». И даже поесть не дали. Мама в это время варила пельмени.

Мы все очень плакали. У нас увели корову. Не дали зерно, которое причиталось на трудодни. Нас стали называть «врагами народа». С мамой перестали здороваться соседки – боялись, что их будут обвинять в дружбе с «врагами народа». Мама плакала.

Одноклассники дразнили «врагом народа» меня. Я не хотела идти в школу, а мама уговаривала: «Доченька, надо учиться. Видишь, меня, неграмотную, на работу не берут… Кто тебя дразнит? – «Саша». - «Ну так налупи его».

Ох, и бойкая я была! После уроков поймала Сашку, повалила на землю и, пиная в бок, засыпала снегом. Сумку держали мои друзья В. Петухов, Л. Шутов, С. Кетов. С тех пор меня никто не дразнил. Говорили: «Только обзови ее, она тебе даст!»

Арестованных в п. Арти держали в течение месяца. Здание милиции охранялось вооруженным часовым. Он ходил вокруг здания. Мама сказала, что отцу надо передать денег, хотя бы на табак. Я стала думать, как это сделать. Взяла будильник и стала наблюдать, через сколько минут часовой проходит возле этого края изгороди. Через десять! Я подкатила большой камень и перепрыгнула в загородку. В окнах была железная решетка и открыта форточка. Я крикнула: «Тятя, на!» и бросила сверток в форточку. Только успела вернуться назад, появился часовой: «Ты что тут делаешь?» - «Играю!» - «Здесь нельзя играть». Я ушла. Деньги отец получил.

Через месяц пятерых арестованных должны были увезти из поселка. Надо было еще передать деньги отцу. Мама сказала, что их повезут завтра. Возили на лошадке, машин и автобусов тогда не было. Люди собрались возле ворот, а они были расположены с переулка. Было две повозки. На облучке обеих сидел извозчик и вооруженный милиционер. На повороте на ул. Ленина кони замедлили шаг, я бросилась к кошевке, где сидел мой отец, и бросила ему сверток. Витень хорошо сыграл по моей задней части тела. Милиционер кричал: «Разойдись!» Кругом стоял плач, крики. Кони рысью помчались по ул. Козлова в сторону Красноуфимска…

Прошел год, у нас стали отбирать дарственный дом. Мама одна, нас трое. Ох, кто бы только знал, сколько горя свалилось на ее голову! Мы должны были выехать из дома. А куда? На улицу? Письма писать отцу не разрешали, да и куда? Известий никаких нет. Добрый человек посоветовал маме поменять дом и сделать документы на себя.

Мама так и сделала. Променяли такой добротный двухэтажный дом на однокомнатную лачугу по ул. Р. Люксембург, 7 с придачей – два воза дров (а воз был лошадиный). Привезли нам только один воз (такую нищету еще обманули). Так мы и прожила в этом доме.

…Отец просидел в тюрьме два с половиной года. Был реабилитирован в 1940 году. Когда пришел домой, рассказал, что выйти на свободу помог ему сосед по камере – прокурор, который был осужден за присвоение государственных денег. Вот их разговор.

- Николай Павлович, ты за что сидишь?

- Не знаю.

- Как не знаешь? Что тебе присудил суд?

- Суда не было.

- Я сижу за преступление. А ты?.. Пиши письмо К.Е. Ворошилову.

- Я не умею. Мое образование два класса.

- Рассказывай, как было. Я напишу.

Это благородное письмо прокурора спасло жизнь отцу. Через неделю в камеру постучали: «Шершнев, одевайся!» Отец испугался: «Все! На расстрел!»

Везут его в поезде сутки, вторые… В каком направлении – никто не говорит. Привезли в Свердловск. А нам пришло извещение: «Явиться на суд в Манчажский район».

Судили отца в Манчаже. Боялись, что в Артях мы кого-нибудь подкупим в качестве свидетелей.

Мама говорит: «Ребята, поедем на суд. Может, в последний раз увидите отца». Мне было 13, брату – 10 лет. В четыре часа утра, когда чуть светало, держась за мамины руки, позевывая, мы отправились в путь.

Сильно уставшие, пришли в Манчаж в 11 часов. Судья объявил: «Суд идет!» Мы со слезами на глазах смотрели на отца. Какой он был худой и обросший. Опросили всех свидетелей. Ушли на совещание для вынесения приговора. Нам разрешили поговорить с отцом. Он нас обнял и заплакал. Конечно, мы тоже заплакали. Какие это были длинные, мучительные минуты в ожидании решения суда!

Судья объявляет: «За недостаточностью улик и прямых доказательств Вы, Николай Павлович, можете быть свободны. А за ложные показания тех, кто писал жалобу, мы привлечем к ответственности. Хоть сейчас посадим на скамью подсудимых». Женщина, написавшая донос на отца, присутствовала в зале.

Мой отец встал и сказал: «Товарищи судьи, мне не жаль доносчиков. Мне жаль их детей, которые будут страдать, как страдали мои дети. Они прошли 30 километров, чтоб посмотреть на отца».

Итак, отца реабилитировали. Он взял Бориса на руки, и мы, счастливые, пошли домой. А дома нам вернули корову, привезли зерно, муку. Отца снова приглашали на должность председателя колхоза.

Но ему было обидно, что никто не мог за него заступиться в трудную минуту. Все боялись, что их тоже посадят. И приглашение не принял.

Мы уехали на лесоучасток Рудничная. Там отец работал завхозом до призыва на фронт. Ушел на фронт в 1942 г.

БЕДА

НЕ ПРИХОДИТ ОДНА

А мы снова стали жить в своем доме. И снова остались одни. Война! Надеть нечего, поесть нечего.

Мама была очень добрая. Марийцы, убогие люди (а кто помнит, Маша Косая, Вася Багай) были у нас. Мама старалась их угостить, сшить платье, рубаху (она хорошо шила). Сделать добро людям.

Старшая сестра Зина работала в столовой и старалась принести объедки в баночке, чтоб покормить нас.

Мы с братом Борисом весной перекапывали огород и собирали мерзлую, гнилую картошку. Накопали ведро, с радостью принесли домой. Мама, добавив лебеды, напекла лепешек. Ох, какие же они были вкусные! Собирали ягоды, грибы, продавали и покупали школьные принадлежности.

Несмотря на такое трудное время, у нас еще жила двоюродная сестра Клава (дочь маминой сестры Зои). Она была мать-одиночка. У нее было две дочери. С двумя детьми ее на работу никто не брал. Жилья у нее не было. Она долго работала техничкой в Пионерском клубе (бывшее здание райфо около милиции). Я считаю Клаву родной сестрой, навещаю до сих пор.

А отец воевал на Западной фронте. Освобождал Польшу. Награжден орденом Красной Звезды и многими медалями. Часть из них сохранилась и сейчас. А орден Красной Звезды он просил положить с собой при кончине. Награда была ему очень дорога.

В одном из боев он получил сильное ранение. Бомба разорвалась аккурат около него. Волной его подбросило вверх, и он упал в воронку. Его, раненного в ногу, по пояс засыпало землей. Было сыро. В воронке он пролежал сутки. Наутро наши бойцы пошли собирать раненых. Отца откопали, положили в госпиталь. Он около года лежал в тяжелом состоянии. Ноги атрофировались, раны болели. Пришел домой инвалидом первой группы. Лечился долго в Красноуфимске у хирурга Гаева, который делал отцу пересадку кожи. Отцу грозила ампутация левой ноги. Но, благодаря лечению хирурга, отец ходил, хотя и с палочкой, на своих ногах. Прожил 80 лет.

Вот еще рассказ отца:

- Мы шли в бой, освобождая Польшу. Стояла сильная жара, за тридцать градусов. В воздухе пахло гарью, кругом пыль. Обмундирование, вооружение, скатанная через плечо шинель были такие тяжелые, что мы шли все в поту. Дорога была вся изрыта, то там, то тут ямы, бугры. Страшно хотелось пить! Вдруг на нашем пути встретилась большая яма. В яме стояла мутная вода. Мы все бросились пить эту воду. Кто - фуражкой, кто – ладонями рук, кто втягивал струю воды ртом, наклоняясь низко. И, когда воды осталось только на дне, мы увидели, что там болтаются кишки. Тогда мы поняли, что эта яма образована от взрыва бомбы. Но вода спасла нас от знойной жары. Отец рассказывал это, вытирая слезы и вспоминая друзей, которые погибли в этом бою.

Умер Николай Павлович Шершнев в 1984 г. Похоронен в п. Арти.

Я храню светлую память об отце. Пусть он спит спокойно. Земля ему будет пухом!

М. ОЗОРНИНА (Шершнева), дочь, п. Арти

 

Фото из семейного архива