Февраль во мне всегда звучал стихами Пастернака. А нынче бьёт капелью и кругом мокрый снег. И даже метели, оттепелью гонимые, сырые и тяжёлые, как угрюмое небо, вываливающее их сквозь разорванные фиолетовые тучи. Под ногами то каша, то наледь. Осевшие сугробы темны и печальны.

По утрам ещё льдистые окна, но стоит рассвету коснуться стекла, как размытая тоска засквозит отражением тонких ветвей, вздрагивающих от сырости и продроглости. Ярко-синие тени деревьев растушеваны печалью…

Ещё не слышно сквозь тяжесть снега пробуждения подснежника. Ещё не весна. Но уже не сияют вымороженные звёзды, не разбиваются на мириады серебряных искр.

Вот-вот появятся наледи - паутинки в виде тончайших узоров, разбросанных на грязных снегах по обочинам дорог. Под ними задышит земля, согревая дыханием твердь, ещё не осознающую прелести пробуждения, но ожидающую его.

Уставшая белизна гаснет. Её поглощают пятна домов, ёлок, столбов, как-то вдруг громоздко возникших и расплывшихся чернильными мазками, словно крестами на погосте.

Всё подчинено концу. Скукожилось морозом вымощенное литьё. И сосульки взялись за канон прощальный. И в молитве их не то грусть, не то жизни вечной прошение.

А в несмело пробивающем воздух луче уже зиждется НАЧАЛО…