Истории некуда спешить - она, рано или поздно,

все равно поставит на свои места то, что считает нужным

Хочу поделиться воспоминаниями своего отца, Трифона Ивановича Шевалдина, генерала-лейтенанта, написавшего немало рукописных книг по краеведению, его двоюродного брата Т.И. Шевалдина, моей бабушки Евдокии Федотовны и участника Гражданской войны И.С. Щепочкина. В архиве отца я нашел неопубликованные малоизвестные факты, которыми хочется поделиться.

Мать

Когда я вспоминаю о родном крае, невольно встает в памяти образ матери, ведь эти два слова – Родина и мать - равноценны по своей значимости и одинаково дороги и близки каждому из нас.

Как сейчас, вижу ее натруженные, с синими прожилками, руки, ее ласковые, воспаленные от выплаканных слез глаза, рано поседевшие от пережитого горя и страданий волосы. Удивительно, откуда только брались у нее нравственные и физические силы? Оставшись в 30 лет вдовой с пятеркой малолетних детей, старшей из которых было 8 лет, она, малограмотная женщина, в тяжелые годы Гражданской войны, разрухи и голода воспитала нас, привила нам лучшие человеческие черты – честность, любовь к Родине, к своему краю, к труду. Вспоминаются ее слова: «Все, что нас окружает, и есть твоя родина. А ее надо любить, как свою мать». Самый дорогой мой человек терпеливо носил свой тяжелый крест. Была она ласковая и безропотная, работящая и выносливая. Судьба сыпала на нее один удар за другим. Рано узнав, почем фунт лиха, с детства и до конца своей жизни видела она только нужду, горе, страдания. Матерей не выбирают, но, если бы и можно было, я бы выбрал ее, мою горемычную, так и не узнавшую, что такое счастье, Евдокию Федотовну.

Мой отец, Иван Савельевич, которого я смутно помню, так как во время его трагической гибели мне было только пять лет, по рассказам матери, был человеком кротким и ласковым. Про таких людей говорят, что он и «мухи не обидит». Так папа писал о своей матери – моей бабушке Евдокии Федотовне и своем отце.

Арест

Утром 24 июля, когда дети еще спали, мать готовила завтрак, а отец вышел во двор, к нам явились два незнакомых человека, один из которых был вооружен винтовкой, а другой – пикой. Увидев отца, они спросили:

- Вы, Шевалдин Иван Савельевич?

- Да. А что такое?

- Собирайтесь. Вас приказано доставить для допроса в следственную комиссию. Но прежде мы должны произвести обыск.

При виде незнакомых вооруженных людей и, предчувствуя беду, мать запричитала, а, глядя на нее и грустные глаза отца, мы, дети, также заплакали в один голос. Но, не обращая на это внимания, начали обыск. Слазили в голбец (подвал), на голубницу (чердак), перерыли все вверх дном в чулане, даже заставили мать открыть сундук, но, не найдя ничего подозрительного, незнакомцы прекратили обыск. Но, все же, уходя, они прихватили с собой кусок туалетного мыла и новые отцовские галоши.

Перед уходом отец присел, взяв на колени годовалого Ванюшку, притянул нас всех к себе, погладил по головкам, поцеловал, попрощался с матерью и со слезами на глазах сказал, чтобы мы не плакали и не беспокоились, он скоро вернется домой, так как никакой вины за собой не чувствует. Но его словам и надеждам не суждено было сбыться. В тот роковой день мы видели отца в последний раз. Помахав нам рукой, он под конвоем ушел из дома. В тот же день на Пристани был арестован и его старший брат Иван Савельевич – первый, а также другие пристанинцы: В.Е. Мелехов, И. Истомин, В.П. Козлов, С.Н. Шевалдин.

На другой день мать пошла к заводчику И.Е. Глушкову и к попу И.Г. Глушкову, которые были опорой контрреволюции на Пристани. Мать рассказала им о своем горе и просила посодействовать в освобождении из-под стражи своего мужа. Иван Ефремович, чтобы успокоить мать, сказал, что арест братьев Шевалдиных является каким-то недоразумением, и он как член следственной комиссии во всем разберется и примет меры к их немедленному освобождению. Но вместо этих обещаний на другой день была подвергнута аресту и моя мать, а также жены братьев Трифона и Никифора Шевалдиных.

Но к счастью, мать под арестом в пожарном сарае пробыла только две ночи. Из каких-то соображений за нее поручился поп Иван Герасимович, и она была освобождена.

Освободившись, мать и другие жены арестованных побежали в Арти, чтобы узнать о судьбах своих мужей. Здесь они увидели такую картину: на площади перед заводоуправлением собралась толпа людей, образовавшая полукруг. Несколько солдат на конях с нагайками сдерживали поток толпы. На площадь въехали три телеги, запряженные парами лошадей. Раздалась команда: «Выходи!» В дверях подвального помещения заводоуправления показались два человека, связанных между собой проволокой. Это были рабочий завода большевик Никита Иванович Сороколетовских и председатель волостного суда Александр Данилович Овсеенко. Толпа хлынула к измученным пытками при допросах жертвам, но тотчас откатилась назад под градом нагаек. Во второй паре арестованных, выведенной на площадь, также связанных проволокой руками назад, были Виктор Павлович Козлов и Иван Савельевич Шевалдин. В третьей паре арестантов, показавшихся из подвала, был мой отец в паре со своим земляком Василием Ефимовичем Мелеховым. Не застегнутый на пуговицы пиджак отца свалился с его плеч на связанные руки назад. Увидев измученного, со всклоченными длинными волосами отца, мать с плачем бросилась к нему из толпы, но тут же получила удар нагайкой и упала без чувств. Бывшие рядом с ней пристанинские женщины подняли ее и привели в чувство. А палачи делали свое грязное дело. Посадив всех 18 арестованных на телеги, под усиленным конвоем повезли их в сторону села Сажино и учинили над ними кровавую расправу.

С помощью знакомых женщин мать еле добралась до нашего дома. Свалившееся на нашу семью горе сильно подорвало ее здоровье, она слегла. На еще совсем молодом лице сразу появились морщины, глаза потухли и не просыхали от слез. Приходившие к нам соседи и мы, малыши, как могли, успокаивали ее, но это мало помогало.

Так мы остались сиротами без средств к существованию. Кончилось наше счастливое детство. Начались тяжелые годы испытаний, лишений и голода.

Захватившим 23 июля власть контрреволюционерам недолго было суждено вершить свои кровавые дела. Прибывший 29 июля с юга красногвардейский отряд освободил Арти от белобандитов.

Братья Трифон и Матвей Шевалдины приехали в родное село Пристань, чтобы встретиться с близкими. Третий брат Никифор, в это время тяжело раненый, лежал в деревне у родителей его жены. Встретился Трифон Иванович и с моей матерью, зайдя к нам в дом, когда мать, еще больная, лежала в постели. Как мог, он успокоил ее, сказав, что отец, может быть, еще жив, возможно, их белые отправили для допроса к чехам. Там разберутся и отпустят домой. Конечно, эти слова им были сказаны для того, чтобы как-то успокоить мать. Сам же он, наверное, уже знал, что нашего отца в живых нет.

После ухода отряда из Артей мать немного оправилась от болезни и пошла к отцу Ивану, чтобы узнать правду об отце. Она поблагодарила его за помощь в ее освобождении. Поп принял ее ласково и на вопрос о судьбе братьев Шевалдиных ответил: «Молись Богу, он услышит твои молитвы; и твой муж, божий Иван, вернется домой целым и невредимым. Не забывай посещать храм Божий вместе со своими детьми».

С тех пор убитую горем мать словно подменили. Будучи неграмотной и выросшей в семье старообрядцев, она все свои надежды и упования обратила к Богу. И нам стала ежедневно внушать, что сейчас помощь придет только от Бога, поэтому нужно дома усиленно молиться и регулярно посещать святую церковь.

После ухода красных из Артей и Красноуфимска за Каму весь Урал оказался под пятой колчаковцев. Снова начались аресты и расправы над активистами Советской власти и их семьями. В страхе за свою жизнь и за жизнь близких и детей многие семьи красноармейцев вынуждены были долгое время скрываться в других деревнях или просто жить у соседей. Наша семья также боялась ночевать дома. Мать с пятеркой ребят, как гусыня с цыплятами, первое время каждую ночь огородами уходила к своей тетке Евдокии Григорьевне. Впереди шла мать с годовалым Ванюшкой на руках, за ней шел я, взявшись за руки с семилетней Соней, замыкала шествие старшая сестра Нюра с трехлетней Зойкой. Тетка жила на той же улице, в пяти домах от нас. И, когда мы приходили к ним, она приобщали к молитвам мою мать и старших сестер. Психологическая обстановка в доме тетки еще больше способствовала их усилению веры в Бога. Тем более, что в то тяжелое для нашей семьи время не оказалось рядом с нами близких, которые смогли бы убитой горем матери оказать моральную и материальную поддержку. А она утвердилась в мысли, что отец действительно остался жив, и если ежедневно просить Бога о помощи, он совершит чудо, и отец вернется домой целым и невредимым. Рано утром, когда дети еще спали, мама зажигала перед иконами восковую свечку, брала в руки листовку и молилась. Со слезами на глазах она шептала: «Господи! Услышь мои молитвы, спаси и сохрани раба божьего Ивана … », «Никола-чудотворец! Соверши чудо, верни раба божьего Ивана домой!» То же ежедневно повторялось вечером, когда мы, дети, ложились спать.

Жил такой человек

Далее приводятся отрывки из книги отца «Кровавое лето 1918 года» о человеке, которого еще в одной группе из семи артинцев восставшие бандиты также повели убивать в июле 1918 года. Прямого отношения к моему деду эта история не имеет, но ярко отражает весь трагизм кровавой драмы:

- За время моей работы в Артинском райкоме КПСС я от многих участников Гражданской войны слышал, что в Артях живет человек, который во время кулацко-эсеровского восстания в Артях в июне 1918 года был зарублен шашкой белогвардейцами и чудом остался жив. И, действительно, такой человек проживал в Артях по улице Фрунзе, 115. Это был Иван Семенович Щепочкин.

В феврале 1956 года я встретился с Иваном Семеновичем. Он рассказал мне свою историю, подтвердив рассказ письменно. Рукопись этого рассказа сохранилась у меня.

Вот его воспоминания:

- Меня и еще несколько человек послали в завод Арти для пополнения красногвардейского отряда. В то время в Артях кулачество организовало восстание и, захватив власть, начало аресты. Чтобы не попасть в руки бандитов, я бежал на выселку Средний Кордон, а потом в лес с Иваном и Владимиром Шевалдиными. С кордона свои люди нам доставляли хлеб, но нас выследили. И утром, когда мы спали в стогу, нас окружили и захватили. Привезли в Поползуху, где избивали, как могли. Оттуда меня привезли на завод в Арти. Заключили в помещение, где были посажены другие товарищи, которые помещались в нижнем этаже бывшей конторы завода, а вверху находилась следственная комиссия. Владимир Григорьевич и Иван Митрофанович Шевалдины были моими двоюродными братьями. Их в тот же день отвели в березник около деревни Поползухи, заставили выкопать могилу и зарыли живыми.

В помещении, куда меня посадили, арестованных было очень много, размещались они в трех камерах. Большую группу из них отправили в деревню Сажино для расправы.

При мне были отправлены Н.И. Шевалдин, брат командира отряда Т.И. Шевалдина, и К. Павлов. При наступлении красных на завод Арти нас стали эвакуировать.

К нам в камеру пришли из карательного отряда и следственной комиссии со списком, сделали перекличку, начали выводить в коридор и сковывать железными наручниками по два человека, рука за руку, вдобавок перевязали толстой веревкой пару с парой. Отправили нас сначала шесть человек, потом привезли из больницы И. Суслина, раненного в ногу, с завязанными руками за спиной, который идти не мог и сидел в телеге, запряженной парой лошадей. И в таком виде нас погнали пешком, подводы следовали за нами. Со мной были товарищи: Ф.И. Сыропятов (с. Пристань), И.О. Шутов, И. Глушков (п. Арти), И. Уткин (с. Пристань), Павлов, И. Суслин (п. Арти). Я занимал место задней пары, прикованный за правую руку к Ф.И. Сыропятову. Карательный отряд, сопровождавший нас, был верхом на лошадях, гнали нас бегом, подстегивая нагайками, вымещая на нас злобу. Например, спрашивали: «А тебя что заставило идти в Красную Армию? Тебе что, лень дрова рубить?» и т.п. С яростью замахивались на нас нагайками, садились верхом на нас. Измученные, мы не могли бежать, но нас гнали бегом. Некоторые просили, чтобы скорее уж убивали, так как муки были невыносимы, нас мучила жажда. По дороге кое-где попадались лужи, и кое-кому из нас удавалось зачерпнуть фуражкой грязную воду, но снова пускались в ход нагайки. Так нас пригнали в Михайловский завод. Когда было уже темно, выстроили для осмотра перед каким-то начальником, который пришел с карманным электрическим фонариком. Он осмотрел нас и сказал: «Все они пролетарии, ведите их в подвал». Нас отвели туда, потом туда привели еще человек 20 из села Поташки. Среди них была одна женщина, окровавленная, с разбитым виском. Наутро открылась дверь, раздалась команда: «Артинские, выходи!» По чьему-то распоряжению им нужно было оставить двух арестованных, стали делать выборку, оставили Павлова и Уткина, а нас направили, должно быть, к штабу, где мы стояли два часа. Потом погнали по мосту через Уфу на деревню Плотбище, а потом вверх по Уфе по направлению к Поташке. Для больного Суслина подводы не было, и его заставили держаться за наши спины. Снова погнали бегом, он скакал за нами на одной ноге и вскоре изнемог, опустился и упал. Тогда его посадили верхом позади одного всадника спиной к нему, и так довезли до места казни. Километра за два от деревни Плотбище навстречу нам попал конный отряд белых, ехавших из Поташки. Нас остановили. Поговорив между собой, карательный отряд заставил нас разуться. Снятые с нас сапоги и портянки они сложили в мешок. Нас разули, не доходя метров 40 до речки. Потом мы пошли дальше. Перейдя речку и пройдя метров 40, свернули направо. Попавший нам навстречу конный отряд следовал за нами. Пройдя метров 100 от дороги, еще свернули направо к речке. Конный отряд выстроился на бугре, чтобы лучше видеть расправу. Выделенный палач приступил к работе. В первую очередь он зарубил шашкой Суслина, после рубил и нас. Сначала нас стали раздевать, но ключей от наручников у них не оказалось, поэтому совсем одежду снять было нельзя, она осталась на закованных руках. На мне было три рубашки. Верхняя была вязаная с пуговицами на проход и шинель. Шинель и рубашку я снял, а две рубашки остались на мне. Почему нас рубил один палач? Должно быть, для того, чтобы продлить зрелище.

Палач подошел к нам сзади и сначала ударил Филиппа Сыропятова по косице, который упал на живот. Меня дернуло за руку, и я тоже упал. Он еще ударил раза два нас, потом стал рубить переднюю пару, потом три раза ударил меня шашкой по шее, но сознание я не потерял, у меня блеснула мысль, нельзя ли остаться живым. Один бандит взял меня за правую ногу, потянул вбок, и я оказался на левом боку, а шинелью мне закрыло лицо. Потом я слышал, как они поехали. Я предполагал, что кто-нибудь из них остался для караула, и это подтвердилось. Я услышал разговор вполголоса метрах в десяти. Передняя пара стала харкать и метаться, но со стороны караула ничего не было слышно. Тогда я решил открыть шинель, никого не было видно. Я начал тянуть руку из наручника, что мне удалось сделать, поскольку наручник был большой. Освободившись от цепей, я еще огляделся кругом, посмотрел на товарищей, но они были недвижимы. Спустился к ручью и стал пить воду. Потом снял обе рубашки, одной накрыл рану и пошел в гору. Но идти не мог. Пройдя метров 10, ложился, а потом снова вставал и шел. Пройдя так с полкилометра, лег в половине горы под кустом, дожидаясь ночи. Часа через два послышались два выстрела с той стороны, откуда я шел. Впоследствии я узнал, что палачи приезжали с проверкой на место казни, застали Сыропятова живым, но сочли его за мертвого. Еще застали одного из передней пары, сидящего, которого и пристрелили. А Сыропятов впоследствии ушел и ровно через неделю вернулся в Арти, где были красные.

Я, дождавшись ночи, встал, но идти не мог, снова лег и лежал до второй ночи. Силы немного возвратились, ночь была с инеем, ноги не терпели, все же немного шел, садясь с ногами под себя, и грел их руками. Дошел до речки, напился, нашел небольшой стог сена, который был пустой, ночевал в нем. Дальше ночи ждать было бесполезно, пришлось идти днем. Пройдя километра два, вышел к полям, кое-где крестьяне убирали хлеб. Поблизости ко мне был один мужчина, который ставил суслоны. Около него был соломенный балаган, и стояла телега. Я решил идти к нему, когда будет темно. Прихожу, его там не оказалось. В балагане был полог, я завернулся в него и ночевал. Утром увидел недалеко, километрах в полутора, два дома. Не дождавшись хозяина, решил идти. Кроме полога, в балагане были 2 портянки, сапоги, лапти, чайник полевой с водой, а продуктов не было. Я надел лапти и ушел. Подхожу к избушке, на меня набросились с лаем собаки, в окнах появились несколько лиц. Некоторых из них я узнал, это были мои соседи из Артей, беженцы с белыми. Но деваться было некуда, я зашел в дом. Под порогом стояло что-то вроде кровати. Я сел. Хозяйка стряпала у печи картофельные шаньги и решила покормить меня. Поставили ко мне стул вместо стола, положила 2 шаньги и чаю. Я съел одну шаньгу и больше не мог, несмотря на то, что уже не ел четвертые сутки. Стал у хозяйки расспрашивать дорогу. Но вдруг входят три мужчины: хозяин дома и два беженца из завода Арти. Они расспросили меня, вышли во двор, потом один приходит в комнату и приказывает мне выходить. Во дворе стояла лошадь, запряженная в телегу, куда меня посадили и повезли в Михайловский завод. Комендант советовал отправить меня в распоряжение Артинского коменданта в Поташку. Решили положить меня в больницу и поставить караул. Я пролежал там три дня, потом меня перевезли в другую больницу, где караула не было. Я скоро пошел на поправку. По рассказам больных, до меня здесь лежал один раненый красноармеец. Его посадили на ночь в погреб, а на утро свезли на кладбище. Чтобы и мне не дождаться этого, я стал готовиться к побегу. Но вскоре заболел расстройством нервов, ослаб. А потом красные отступили от Артей, и план пришлось отставить.

В больнице пролежал полтора месяца, потом меня отправили в распоряжение Артинского коменданта и в следственную комиссию. Следственная комиссия под поручительством освободила за понесенные раны под надзор, как заложника.

Весной белые стали отступать от города Вятки, я старался жить на Куркинском кордоне. Отступающие искали меня на кордоне, но неудачно. Да и сами они были в панике. На кордоне я пробыл до прихода Красной Армии.


В. Шевалдин

г. Екатеринбург